Михаил Воробьев, 2-я гимназия

Метроном моей памяти

Я люблю бродить по городу с друзьями. Маршруты мы выбираем разные, но иногда мне хочется побыть одному. Я точно знаю, куда пойду. Это будет прогулка в прошлое близких мне людей.

И хотя тогда еще не было ни меня, ни моих родителей, я о них знаю не мало: из фотографии, письма с фронта бережно хранятся в нашей семье.

Нам с сестрой не раз рассказывали о том, на каких улицах Ленинграда они жили, где учились, работали. Вот Адмиралтейство. Здесь преподавал брат моей прабабушки, В.А. Степаненко, отсюда ушел воевать, погиб в 1944 году, похоронен в Эстонии, на одном из островов. Кстати, он и жил недалеко от Адмиралтейства – на Мойке.

Мой путь лежит к институту, который пере двойной закончил мой прадедушка. А вот дом на Фонтанке, напротив летнего сада. Здесь и сейчас живет его родная сестра. Во время блокады их комнату прошил снаряд, влетевший со стороны Невы. Хорошо, что никого не было, тогда работающие неделями не ночевали дома…

Мне некуда торопиться, но я все убыстряю и убыстряю шаги, как будто подчиняясь какой-то внутренней команде: «Тук-тук… Иди-иди… Да-да…» Так стучит метроном, метроном моей памяти.

Дом, где жила моя бабушка с родителями, не сохранился, в него попала бомба, и долго с балкона свисала выброшенная взрывной волной ее детская кроватка. Сама она этого не помнит (ей не было года, когда началась война), как не помнит и своего отца, хотя знает о нем много и часто перечитывает его письма с фронта. Я тоже их читал. Они не такие, как в книгах о войне. Скупо, предельно лаконично о боях («трое суток приходится спать на ходу» – 07.07.1942; «наше соединение участвовало в очень тяжелых наступательных боях – 01.09.1942», «идут бои, идем вперед и дни и ночи» – 09.03.1943).

Все время чувствуется желание успокоить родных («я невредим», «здоров и невредим» и т.д.), и во всех письмах боль и тревога за жену и маленькую дочь, которых за десять дней до начала войны он отправил отдыхать на Украину.

А тревожиться было отчего. Маленький украинский городок оказался вскоре оккупированным, и родственники моей бабушки жили в постоянном напряжении, боялись, что кто-нибудь донесет немцам (было и такое), что в семье четверо ушли на фронт и все – командиры. Боялись за бабушку, так как детей отбирали и увозили. На всю жизнь врезались в ее память отдельные страшные эпизоды: ее, двухлетнюю, спускают в погреб, накрывают каким-то ящиком, забрасывают тряпьем – прячут. И еще: двор, в окне белое от страха лицо ее мамы, а рядом двое в немецкой форме. Не забрали, но «пошутили», выстрелив из пистолета над головой ребенка… А ведь у многих из них тоже были семьи. Скорее всего и фотографии своих детей имели при себе и время от времени разглядывали их, умилялись, вспоминали, скучали. Смогли бы они издеваться над своими детьми? Стрелять над головой, выкачивать кровь для раненых, превращать в подопытных кроликов, а потом отправлять в газовые камеры. Сентиментальность, способность умиляться – и истинная доброта. Вечное, как мир, противостояние добра и зла… А что значит быть добрым? Добрым не напоказ, не в определенное, строго регламентированное время, а всегда. Добрым, а не добреньким. Добрым и по отношению к живым, и ушедшим из жизни, к их памяти. Мысленно я опять возвращаюсь к тем, кто пережил войну, и к тем, кто никогда не вернется.

Я понимаю, что у фронтовиков и блокадников их воспоминания не отобрать не стереть. А мы? Как нам жить? Помнить – не помнить…слышать – не слышать… Стук метронома становится громче, громе – это уже набат, набат памяти.

Пусть же вас помнят не только по праздникам,

Не откупаются медью наград (А Молчанов).

Не забывать! Помнить! Это – частица нас, это живет в нас, потому что мы и они – одно целое: их боль – наша боль, человеческая боль. А иначе… кто мы?